Валентин Красногоров

Дело Бейлиса

Судебный процесс в двух действиях

ВНИМАНИЕ! Все авторские права на пьесу защищены законами России, международным законодательством, и принадлежат автору. Запрещается ее издание и переиздание, размножение, публичное исполнение, перевод на иностранные языки, внесение изменений в текст пьесы при постановке без письменного разрешения автора.

Полные тексты всех пьес, рецензии, список постановок

См. также мой сайт:

http://krasnogorov.com/

Контакты:

Тел. 8-812-699-3701; 8-812-550-2146

7-951-689-3-689 (моб.)

e-mail: valentin.krasnogorov@gmail.com

Предисловие автора

Эта пьеса - театральная интерпретация знаменитого судебного процесса, происходившего в 1913 г. в Киеве. Двумя годами раньше, накануне Пасхи, на глухой окраине Киева был найден труп мальчика. Короткое время спустя еврей Мендель Бейлис был обвинен в ритуальном убийстве ребенка с целью использования его крови для выпечки мацы.

Слушание дела об убийстве внебрачного сына нищей торговки стало одним из самых громких процессов двадцатого века. В нем состязались знаменитейшие адвокаты России (двое из них – депутаты Государственной думы), экспертами по делу выступали академики, о нем писали газеты всего мира, он повлек за собой протесты, забастовки, новые расследования и судебные процессы. Прямое или косвенное участие в нем принимали виднейшие сановники России, министры, члены царской семьи.

Процесс и события вокруг него – одна из поворотных вех в истории предреволюционной России. Не удивительно, что он до сих пор привлекает неослабевающее внимание общественности и историков.

Дело Бейлиса и то, что вокруг него происходило, раскрыты в пьесе с достаточной полнотой. Она почти целиком построена на подлинных документах - стенограммах процесса, протоколах допросов Следственной комиссии Временного правительства и пр. Вместе с тем, педанты, которые потребуют от литературного произведения той же мелочной точности, как от стенограммы, обнаружат этим лишь свое непонимание природы драмы и театра. Процесс продолжался больше месяца; театральное представление длится немногим более двух часов. В деле Бейлиса участвовали сотни человек; в пьесе не может быть выведено такое огромное количество персонажей. В задачу судебного процесса вовсе не входила занимательность, его целью было выяснение обстоятельств дела в соответствии с юридической процедурой, обычно очень формальной и медлительной; поэтому в основном он был громоздок и скучен. Ход процесса определялся последовательностью допросов экспертов и свидетелей; пьеса же, имея форму судебного разбирательства, должна вместе с тем учитывать законы драмы и театра.

Вот только один пример: Бейлиса защищало пять адвокатов, а не два, как это представлено в пьесе. Среди этих пятерых были такие юристы мирового класса, как Н. Карабчевский и О. Грузенберг. Автору пьесы пришлось "синтезировать" из пятерых защитников только двоих. Изменена последовательность допроса свидетелей и экспертов, убавлено их число, сокращены сами допросы и пр. Вместе с тем, как надеется автор, сохранена не только атмосфера знаменитейшего процесса века, но и документальная подлинность происходившего.

Действующие лица:

ИСТОРИК

БЕЛЕЦКИЙ, начальник департамента полиции Российской империи

Участники судебного процесса:

БОЛДЫРЕВ, председатель Киевского окружного суда

ВИППЕР, прокурор

ЗАМЫСЛОВСКИЙ, поверенный гражданской истицы (представитель обвинения), депутат Государственной Думы, один из руководителей Союза русского народа

МАКЛАКОВ, защитник, депутат Государственной думы от правых кадетов

ЗАРУДНЫЙ, защитник

БЕЙЛИС, обвиняемый

КОСОРОТОВ, профессор, медицинский эксперт

ПАВЛОВ, профессор, медицинский эксперт

СИКОРСКИЙ, профессор, эксперт по психиатрии

ПРАНАЙТИС, ксендз, эксперт по богословским вопросам

КОКОВЦОВ, академик, эксперт по богословским вопросам

Свидетели:

ОТЕЦ АВТОНОМ, священник

МОШЕ АРЕНДЕР, мальчик 12 лет

ГОЛУБЕВ, студент

КРАСОВСКИЙ, сыщик

СИНГАЕВСКИЙ, профессиональный вор

ИВАНОВ, полковник жандармерии

АЛЕКСАНДРА ПРИХОДЬКО, мать убитого мальчика

ВОЛКИВНА, нищенка

ДУНЯ НАКОНЕЧНАЯ, девочка 14 лет,

ВЕРА ЧЕБЕРЯК, чиновница, содержательница притона

ГАЕВСКАЯ, прислуга Веры Чеберяк

ДЬЯКОНОВА, модистка

В пьесе 19 мужских ролей и 6 женских. При необходимости, она может быть сыграна 12-ю (и менее) актерами. Действие происходит в зале суда.

Действие первое

Сцена представляет собой типичную обстановку судебного процесса: столы для судей, обвинения и защиты, место для выступления свидетелей и экспертов, скамья для обвиняемого и пр. В начале действия на сцене находятся прокурор Виппер, поверенный гражданской истицы (представитель обвинения) Замысловский, защитники Маклаков и Зарудный, обвиняемый Бейлис под стражей и пр. На авансцене, в стороне, еще один стол с несколькими стульями, обозначающий кабинет Историка в Петропавловской крепости. В кабинете находится Историк (Следователь). К нему вводят арестованного.

Историк. Садитесь, арестованный. Вы находитесь сейчас под следствием, которое проводит Временное правительство, не так ли?.

Арестованный. Да.

Историк. От вас требуют прояснения некоторых обстоятельств, имеющих отношение к процессу Бейлиса.

Арестованный. Простите, но я не знаю вас. Вы новый следователь?

Историк. Считайте, что вас допрашивает история. Назовите себя.

Арестованный. Белецкий. Степан Петрович Белецкий.

Историк. Какую должность вы занимали во время судебного процесса над Бейлисом?

Белецкий. Начальник департамента полиции Министерства внутренних дел.

Историк. Значит, вам подчинялась вся полиция Российской империи?

Белецкий. Да.

Историк. Вы были хорошо осведомлены о ходе процесса?

Белецкий. Лучше, чем кто-либо другой. Помимо официальных донесений, я получал секретные шифровки. Были и еще каналы.

Историк. Тогда потрудитесь, пожалуйста, изложить ход процесса во всех подробностях.

Белецкий. С самого начала?

Историк. С начала и до конца.

Белецкий. Хорошо. Я буду следовать стенограмме, а если у вас возникнут вопросы...

Историк. Как вам угодно.

Белецкий. Процесс начался в Киевском окружном суде 25 сентября 1913 года, то есть около четырех лет назад...

В зале суда.

Председатель суда. Слушается дело об убийстве Андрея Ющинского. Подсудимый, прошу встать. Ваше имя?

Бейлис. Бейлис. Мендель Бейлис.

Председатель. Сколько вам лет?

Бейлис. Тридцать девять...

Председатель. Женаты?

Бейлис. Да... Пятеро детей...

Председатель. Я зачитаю сейчас обвинительный акт. Слушайте его внимательно.

"20 марта 1911 года, накануне Пасхи, на окраине Киева в пещере был обнаружен труп мальчика. Рядом с ним находились его тетради и несколько листков бумаги для игры в почту. Следов крови в пещере найдено не было. Покойный оказался тринадцатилетним Андреем Ющинским, учеником Духовного училища.

На голове, лице, туловище обнаружено сорок семь колотых ран. Потеря крови от них столь значительна, что тело оказалось почти обескровленным. По заключению экспертов, повреждения нанесены несколькими лицами, причем очевидно их стремление причинить жертве сильные мучения. Все обстоятельства указывают, что Ющинский убит в другом месте и затем втащен в пещеру.

В последний раз Ющинский вышел из дому 12 марта и направился к своему приятелю по имени Женя Чеберяк. Дом Чеберяковых находился рядом с кирпичным заводом, где проживал и работал Мендель Бейлис. Мальчики вместе с другими детьми отправились гулять на усадьбу завода. Там на них бросился Бейлис с двумя неизвестными евреями в черных шляпах. Женя Чеберяк убежал, а Андрей был схвачен Бейлисом и утащен в сторону заводской печи. Спустя восемь дней мальчик был найден убитым.

На основании обстоятельств дела Мендель Бейлис обвиняется в том, что с обдуманным заранее намерением, из побуждений религиозного изуверства, для обрядовых целей умертвил Ющинского, причинив ему тяжкие и продолжительные страдания."

(Закончив чтение.) Подсудимый, вы признаете себя виновным?

Бейлис. (Встает.) Нет. не виновен. Живу честным трудом. Вдруг арестовали... ничего этого не было... (Всхлипывает.)

Председатель. Успокойтесь. Сядьте. Пригласите свидетельницу Приходько.

Входит свидетельница, очень бедно одетая женщина.

Прокурор. Свидетельница, вы - мать Андрея Ющинского?

Приходько. Да.

Прокурор. Он ваш внебрачный сын?

Приходько. Да.

Прокурор. А теперь вы замужем за Лукой Приходько?

Приходько. Да.

Прокурор. Чем занимаетесь?

Приходько. Торговала грушами, яблоками, зеленью...

Прокурор. Почему вы перестали торговать после гибели сына?

Приходько. Потому что на базаре стали кричать, что я убийца, кидали в меня камнями.

Прокурор. Вы были на похоронах сына?

Приходько. Нет.

Прокурор. Почему?

Приходько. Меня арестовали вместе с мужем. Я говорю начальнику, арестуйте, я сама к вам приду, только позвольте сначала сына похоронить.

Прокурор. Что он ответил?

Приходько. Что такую убийцу нельзя отпускать.

Прокурор. Сколько времени вас держали под стражей?

Приходько. Дней сорок.

Прокурор. Но потом выпустили?

Приходько. Да. Не нашли улик.

Прокурор. (Удовлетворенно.) Не нашли улик. (Садится.)

Со своего места поднимается защитник Маклаков.

Маклаков. Скажите, ваш муж, кажется, пьет?

Приходько. (Неохотно.) Как все.

Маклаков. В показаниях вашего брата указано, что отчим бил Андрюшу смертным боем и не раз грозил убить.

Приходько. Брат ведь тоже был арестован, вот с перепугу и решил на другого подозрение навести.

Маклаков. На теле у Андрюши был найден кусок наволочки. Посмотрите, эта наволочка принадлежит вам?

Приходько. (Разглядывая кусок полотна с вышивкой.) Нет.

Бейлис привстает с места и с любопытством всматривается из-за своего барьера в наволочку.

Маклаков. От вашего имени в суде выступает господин Замысловский. Как вам пришла мысль пригласить знаменитого адвоката, члена Государственной думы?

Приходько. Мне посоветовал это господин Голубев.

Маклаков. Вы знаете, что услуги юриста такого класса оплачиваются очень высоко?

Приходько. Господин Голубев сказал, что я могу об этом не беспокоиться.

Замысловский. Ваше превосходительство. я прошу указать защитнику, что обсуждение вопроса о моих гонорарах есть грубая бестактность. Но раз уж здесь затронута эта тема, то должен заявить, что отказался от вознаграждения за участие в процессе. Мною движут иные, высшие цели. Свидетельница, вы знакомы с Бейлисом?

Приходько. Нет, я вижу его в первый раз.

Замысловский. Но вы хотите, чтобы ваш сын был отомщен?

Приходько. Я хочу справедливости.

В Петропавловской крепости.

Историк. Вполне будничное начало.

Белецкий. Кто мог предположить, что слушание дела об убийстве внебрачного сына какой-то нищей торговки на глухой окраине Киева станет одним из самых громких процессов нашего времени? В нем состязались знаменитейшие адвокаты России, о нем писали газеты всего мира, он повлек за собой протесты, забастовки, новые судебные процессы... Если бы вы знали, сколько трудностей возникло из-за него у правительства! Сколько неприятностей было лично у меня!

Историк. Долго ли продолжался процесс?

Белецкий. Больше месяца! 219 свидетелей, 14 научных экспертов...

Зал суда.

Председатель. Вызываются медицинские эксперты. Господа Косоротов и Павлов, прошу вас.

Эксперты занимают свои места.

Вы знаете, что подсудимому предъявлено обвинение в убийстве с целью добывания крови. Христианская кровь, как предполагается, используется евреями при изготовлении мацы, которую пекут перед Пасхой. Поэтому суд хотел бы услышать мнение по трем вопросам. Во-первых, как произошло убийство; во-вторых, были ли жертве причинены особые мучения; и, в-третьих, указывает ли характер ранений на стремление преступников источить из жертвы как можно больше крови. Пришли ли вы к единому мнению в экспертизе?

Косоротов. К сожалению, наши выводы не совпадают.

Председатель. Тогда, профессор Косоротов, изложите свою точку зрения.

Косоротов. В убийстве участвовало не меньше двух человек - с этим, впрочем, согласны все эксперты. Один преступник зажимал рот, чтобы мальчик не кричал, остальные наносили раны. Всего нанесено сорок пять или сорок семь ранений, главным образом, швайкой. Сначала убийцы истязали жертву и собирали из ран кровь, а затем прикончили ее ударом в сердце.

Прокурор. Скажите, почему вы решили, что убийцы собирали кровь?

Косоротов. Раны наносились, когда сердце еще работало и имело место обильное кровотечение. Труп совершенно обескровлен.

Прокурор. Раз раны наносили при жизни, мальчик сильно мучился?

Косоротов. Безусловно.

Прокурор. Можете ли вы пояснить, что такое швайка?

Косоротов. Это род шила. Его применяют шорники.

Прокурор. Больше вопросов не имею.

Председатель. Защите угодно предложить вопросы?

Маклаков. Мы бы хотели послушать сначала второго эксперта.

Председатель. Господин Павлов, прошу.

Павлов. Господин Косоротов - судебный медик, а я - хирург, и, видимо, этим объясняется несогласие в наших выводах. Судебные медики работают с трупами, а мы, хирурги, - с живыми людьми, и потому с большим правом можем судить о том, что происходит при истязании живого человека. Я утверждаю, в частности, что огромная часть повреждений нанесена мальчику после смерти или при агонии, когда уже почти нет кровотечения. Вот почему на центральный вопрос экспертизы - было ли источение крови, я даю отрицательный ответ. В самом деле, зачем наносить сорок семь ран, да еще колотых, чтобы собирать кровь? Кстати, о колотых ранах. Они вообще дают мало крови. Можно истыкать все тело шилом, как это и было сделано, и не получить даже стакана. Зачем, например, было наносить укол в ягодицу? Ведь им и убить нельзя и крови он не дает. Для сбора крови проще всего было вскрыть хотя бы один кровеносный сосуд, скажем, вену на руке. Тогда и кровь потечет обильнее, и собирать ее удобнее.

Замысловский. Позвольте вопрос. Вот вы считаетесь профессором...

Павлов. Что значит "считаюсь"?

Замысловский. Вы читаете сейчас лекции?

Павлов. Нет, уже семнадцать лет как не читаю. Но преподаю.

Замысловский. Что и где?

Павлов. Это что, экзамен моего положения? Я могу на этот вопрос и не отвечать.

Замысловский. Но я хочу знать.

Председатель. Такие вопросы не относятся к делу, когда мы слушаем экспертов.

Замысловский. Нам очень важно знать, компетентны ли они в вопросах, о которых берутся судить.

Павлов. Если вам угодно, я профессор анатомии и написал немало научных трудов. Почему-то ко мне съезжаются на учебу опытные врачи со всей России, почему-то я избран членом многих ученых обществ, почему-то я награжден множеством орденов и медалей. Значит, я этим занимаюсь в такой мере, что могу судить о деле.

Замысловский. И лично вы до сих совершаете операции?

Павлов. Около четырехсот в год.

Прокурор. Я все-таки не могу понять, почему сорок семь ран не могли дать много крови.

Павлов. Во-первых, я сказал, что сердце уже не работало. Во-вторых, раны должны быть резаные, а не колотые. И, кроме того, попасть шилом в сосуд очень трудно.

Прокурор. Что тут трудного? Вены, голубые жилки - все видно.

Павлов. А вы попробуйте. (Обнажает руку.) Берите шило и колите. Вы будете колоть, а сосуд отскочит.

Прокурор. Благодарю, я воздержусь. (Садится.)

Замысловский. Что вы можете сказать о количестве уколов на правом виске убитого?

Павлов. В протоколе судебно-медицинской экспертизы указано четырнадцать уколов.

Замысловский. Но их было тринадцать.

Павлов. В первом протоколе указано четырнадцать, а во втором вообще не отмечено количество уколов.

Замысловский. В протоколе четырнадцать, но в действительности их было тринадцать.

Маклаков. Господин Замысловский, видимо, намерен вести так весь процесс: исходить не из того, что есть, а из того, что, по его мнению, должно быть.

Председатель. Господин Маклаков, такие выходки не допускаются.

Маклаков. Ваше превосходительство, я вам подчиняюсь, но прошу обратить внимание, что я обращаюсь не к суду, а к своему коллеге. Частным образом.

Председатель. Вы мешаете суду работать.

Павлов. В конце концов, при таком количестве ранений всегда можно выделить на теле участок, где будет ровно тринадцать ран. Но я не вижу в этой арифметике большого смысла.

Председатель. Благодарю вас, господин Павлов. Господин Косоротов, чем вы можете объяснить ваше расхождение во мнении с другим экспертом?

Косоротов. Вопрос о посмертности или прижизненности повреждений есть вопрос не хирургический, а исключительно судебно-медицинский. И я по-прежнему утверждаю, что характер убийства говорит о том, что большая часть ран нанесена при жизни, когда сердце еще работало и когда из ран может выходить много крови.

Маклаков. Тогда у меня вопрос к господину Павлову. Вам приходилось вскрывать трупы?

Павлов. Очень часто. И позвольте мне заметить, с судебной медициной я знаком весьма хорошо.

Маклаков. Какова, по-вашему, в общих чертах была картина убийства?

Павлов. Мальчику нанесли сильнейший удар по голове, после чего начали беспорядочно колоть швайкой.

Косоротов. По-видимому, хирург Павлов не осведомлен о деятельности судебных медиков, если думает, что мы имеем дело только с трупами. За год мы свидетельствует по двести-триста раненых, причем расследуем такие повреждения, которые хирургам и не встречаются, например, истязания.

Павлов. Можно подумать, что я...

Председатель. Господа эксперты, не вступайте в полемику. Вы должны только отвечать на вопросы.

Прокурор. Господин Косоротов, занимаете ли вы какие-нибудь ученые должности?

Косоротов. Да, я профессор Петербургского университета и член Медицинского совета, высшего медицинского учреждения России.

Прокурор. (Удовлетворенно.) Благодарю вас.

Зарудный. Я хочу спросить господина Павлова, не знает ли он случайно, каков способ убоя скота у евреев?

Павлов. Разумеется, знаю. Они перерезают шею, а русские убивают уколом в позвоночный столб.

Зарудный. Значит, у евреев способ убоя режущий, а у христиан - колющий?

Павлов. Да.

Зарудный. И чем же объясняется разница?

Павлов. Русский способ считается более безболезненным - одним уколом животное сразу лишается жизни. А цель еврейского резника - освободить тушу от крови, причем самым быстрым способом, также чтобы не мучить скотину.

Зарудный. Зачем он освобождает тушу от крови?

Павлов. Насколько мне известно, евреям запрещено употреблять мясо, содержащее кровь, и вообще кровь. Впрочем, об этом я не берусь судить.

Зарудный. Значит, резник, чтобы удалить из животного кровь, должен знать расположение главных сосудов?

Павлов. Да.

Зарудный. А убийство совершено лицами, не имеющими понятия об анатомии?

Павлов. Конечно! Возбужденные, вероятно, подвыпившие убийцы кололи швайкой куда попало, пока вдруг не заметили, что мальчик давно уже не дышит.

Председатель. Медицинские эксперты свободны. К сожалению, их разногласия не позволяют суду сделать определенные выводы. По просьбе обвинения, вызывается свидетель Захарова.

Появляется полупьяная, нелепо одетая старуха.

Прокурор. Как вас зовут?

Свидетельница. Волкивной и зовут.

Прокурор. Как же Волкивной, когда Захаровой?

Свидетельница. Может, и Захаровой. Но все зовут Волкивной.

Прокурор. Хорошо, пусть Волкивной. Чем вы занимаетесь?

Волкивна. Так... Бедность у меня большая...

Прокурор. Где вы живете?

Волкивна. Где придется. На рынке под прилавком, в ночлежке...

Прокурор. Вы нищая? Подаяние просите?

Волкивна. Отчего не просить.

Прокурор. Что вы знаете об обстоятельствах дела?

Волкивна. Какого дела?

Прокурор. Убийства Ющинского.

Волкивна. Ничего не знаю.

Прокурор. Но, как указано в протоколе следствия, вы сказали Ульяне Шаховской, что видели, как еврей с черной бородой тащил мальчика.

Волкивна. Куда тащил?

Прокурор. Вот и я вас спрашиваю - куда тащил?

Волкивна. Ничего я не видела.

Прокурор. Выходит, Ульяна выдумала?

Волкивна. Все выдумала.

Прокурор. Зачем же ей было выдумывать?

Волкивна. Должно быть, сыщики научили.

Прокурор. Вы пьете?

Волкивна. Чего?

Прокурор. Я говорю - вы пьете?

Волкивна. Немного выпиваю.

Прокурор. Но Ульяну-то знаете?

Волкивна. Знаю, конечно. И матку ее знаю. Но ничего ей не говорила.

Прокурор. Может, вы и тогда были выпивши?

Волкивна. (Покачнувшись.) Может быть. Ульяна-то тоже трезвой не бывает.

Прокурор. А вы, когда выпьете, больше любите поговорить или помолчать?

Волкивна. Молчать люблю больше.

Прокурор. (Брезгливо.) Ну хорошо, идите.

Председатель. У защиты есть вопросы к свидетельнице?

Маклаков. Нет.

Председатель. Вы свободны.

Волкивна. Отчего же, я могу и еще постоять.

Прокурор. Да идите же, ради бога!

Волкивна. А куда ж мне иттить?

Прокурор. А это уж ваше дело.

Волкивна. (Разочарованно.) И все?

Председатель. А что вы еще хотите?

Волкивна. Денежку бы дали какую или угощение...

Председатель. Уведите свидетельницу.

Служители почти силой уводят упирающуюся Волкивну.

Приглашается дать показания архимандрит Автоном.

Замысловский. Отец Автоном, расскажите, что вы знаете по этому делу.

Автоном. С самого детства меня предупреждали остерегаться евреев, так как они затаскивают христианских детей в погреб и там закалывают.

Замысловский. И вы лично знаете такие случаи?

Автоном. Я убежден, что если бы открылась земля, то мы нашли бы там много костей замученных христиан. Вот, например, в 1759 году...

Председатель. Не будем говорить про 1759 год. Сообщите суду факты, свидетелем которых вы были лично.

Автоном. Вот факт, что евреями был замучен отрок Гавриил, который признан за это святым.

Замысловский. (Чуть раздосадованно.) Вы были свидетелем этого или слышали от кого-нибудь?

Автоном. Святая церковь проповедует.

Замысловский. Когда открылись кости этого мученика?

Автоном. Лет сто назад или более.

Замысловский прекращает допрос.

Зарудный. Батюшка, мы, православные, всех своих святых знаем. Святого Гавриила-мученика в святцах русской православной церкви нет.

Автоном. Это как нет?

Зарудный. Вот так.

Автоном. Должен быть.

Зарудный. Все святые указаны в месяцеслове. Мученика Гавриила там нет. (Держит в поднятой руке месяцеслов.)

Автоном. Должен быть.

Зарудный. Хорошо, оставим это. Скажите, по поводу этого отрока Гавриила суд был? Его убийц нашли? Осудили?

Автоном. Этого я не могу знать.

Зарудный. (Удовлетворенно.) Значит, этого вы не знаете.

Председатель. Господин Зарудный, зачем вы допытываете свидетеля по факту, который совершенно к нашему делу не относится?

Зарудный. Тогда я, со своей стороны, хотел бы поинтересоваться, зачем вызван свидетель, который фактов по делу сообщить не может.

Председатель. Свидетеля вызвало обвинение.

Зарудный. Тогда пусть оно его и допрашивает.

Прокурор. Мы допрос закончили. Отец Автоном подтвердил, что церкви известны случаи убийства христиан евреями. Мы этим пока удовлетворены.

Зарудный. Я бы хотел уточнить, что отец Автоном - всего лишь свидетель, и он не выражает мнения православной церкви. Теперь, свидетель, скажите, вы знаете, кто такой архипастырь Макарий?

Автоном. Как же... Митрополит Московский и Коломенский.

Зарудный. А известно ли вам, что, проповедуя в святом Кремле, в Успенском соборе, митрополит Макарий назвал вражду к евреям тяжким грехом, безрассудством темных людей?

Автоном молчит.

Вопросов к этому свидетелю больше не имеем.

В Петропавловской крепости.

Историк. (Белецкому.) Вы знали Зарудного?

Белецкий. Как я мог его не знать? Видный юрист, настоящий орел, глава Петербургской коллегии адвокатов. Честнейший человек, исключительно высокая репутация, умел работать за четверых и, как писали газеты, “не раз перерезал веревку на шее обреченных”. Выступал в деле о Кишиневском погроме. Мы даже и не пытались уговорить его сотрудничать.

В зале суда.

Председатель. Вызывается свидетель Моше Арендер!

Появляется маленький робкий еврейский мальчик.

Замысловский. Свидетель, вы знали Андрюшу Ющинского?

Мальчик. (Испуганно.) Да. Мы с Андрюшей...

Замысловский. (Строго.) Отвечайте только на мои вопросы. Вы гуляли с Андреем 12 марта позапрошлого года на кирпичном заводе?

Мальчик. Не помню.

Замысловский. Но вообще вы катались с ним когда-нибудь на глиняном мяле?

Мальчик. Да.

Замысловский. Вы знаете Менделя Бейлиса?

Мальчик. Да.

Замысловский. Ну конечно, ведь вы оба евреи... Так вот, не помните ли вы случая, чтобы Бейлис погнался за вами на заводе и схватил Андрюшу?

Мальчик. Не помню.

Замысловский. Этого ответа следовало ожидать... Свидетель, у вас голуби были?

Мальчик. Были.

Замысловский. Вы их Андрюше продали?

Мальчик. (Испуганно.) Да.

Замысловский. Сами купили за десять копеек, а продали за сколько? Наверное, за двадцать?

Мальчик. (Почти плача.) Да.

Замысловский. Вопросов больше не имею.

У Историка.

Белецкий. Это Георгий Георгиевич Замысловский, адвокат, влиятельнейший депутат Государственной думы, лидер правых, один из руководителей Союза русского народа.

Историк. И, как писал о нем один из современников, “человек крупных способностей, но исключительной душевной низости”.

В зале суда.

Маклаков. (Тоном доброго дедушки.) Мальчик, вы любили этих голубей?

Мальчик. Любил.

Маклаков. Держали их долго?

Мальчик. Больше месяца.

Маклаков. Корм покупали?

Мальчик. Покупал. Самый лучший.

Маклаков. Так что на их продаже ничего не нажили?

Мальчик. Ничего.

Маклаков. (Улыбнувшись.) Ну вот... А ружье кто Андрюше подарил? Вы?

Мальчик. Я. Мы ведь с ним дружили. Он попросил, я и подарил.

Маклаков. (Мягко и спокойно.) Вы и подарили... (Садится.)

У Историка.

Белецкий. Василий Алексеевич Маклаков - красноречивейший адвокат России, прозванный Златоустом русского суда. Правый кадет, лидер либеральной оппозиции в Государственной думе.

В зале суда.

Председатель. Приглашается эксперт по психиатрии профессор Сикорский.

Сикорский, весьма престарелый, шаркающей походкой продвигается к месту дачи показаний.

Господин Сикорский, картина убийства настолько необычна, раны, нанесенные мальчику, столь странны и жестоки, что без экспертизы психологов и психиатров трудно определить причины преступления и характер убийц. Прошу вас, изложите свое мнение.

Сикорский. (Читает текст заключения по бумажке.) Убийство Андрея Ющинского по всем признакам отличается от обыкновенного преступления и чрезвычайно сходно с теми особенными убийствами, которые время от времени случаются в местностях, где живут евреи. Главный из этих признаков - истачивание крови. Но есть и другие. Во-первых, это отсутствие со стороны жертвы всякого повода к нападению. Во-вторых, убивают всегда христианских детей и никогда еврейских. В-третьих, убитых не хоронят, но прячут или бросают в воду. В-четвертых, убийство случается обыкновенно в канун еврейской Пасхи. Но каждый раз, когда начинают выяснять обстоятельства этих убийств, разворачивается агитация евреев против суда и против национальной партии страны. В эту агитацию активно включаются иностранные евреи...

Зарудный. (Прерывая.) Мы протестуем! Это не экспертиза ученого, а житейское мнение господина Сикорского!

Сикорский. Не перебивайте меня! Только суд может меня остановить!

Маклаков. Мы оба протестуем!

Председатель. (Неохотно.) Господин эксперт, вы должны освещать вопрос как психиатр и психолог и избегать общих рассуждений.

Сикорский. (Продолжая читать.) Талмудизм, еврейская пресса всячески пытаются скрыть правду об убийствах христианских детей. Монах Неофит в своем сочинении указывает, что евреи добывают христианскую кровь для своих тайных целей. Французский деятель Исаак Кремье пишет: "Если среди евреев есть люди, жаждущие человеческой крови, то поднимемся все..."

Маклаков. (Прерывая.) Мы еще раз заявляем, что протестуем против подобного рода экспертизы.

Зарудный. Я должен добавить, что по закону эксперт дает показания устно. Если же он зачитывает какие-то цитаты по листкам, то эти листы следует, согласно статье 629, приобщить к делу, чтобы можно было слово в слово проверить все, что говорит эксперт.

Замысловский. Я возражаю. Эксперт имеет право пользоваться заметками. Дело, видимо, в том, что заключение господина Сикорского вызывает у слуг евреев такое страстное отношение, что они перебивают профессора и врываются в процесс.

Маклаков. Господин председатель, я требую внести слова господина присяжного поверенного в протокол.

Председатель. Господин Замысловский, я делаю вам замечание за неуместное выражение.

Зарудный. Нам не в первый раз бросают упреки, что мы страстные защитники еврейства. Но я никого, кроме подсудимого, не защищаю. И еще в эту минуту я защищаю русский суд.

Председатель. Русский суд не нуждается в вашей защите.

Зарудный. К сожалению, это приходится сейчас делать.

Председатель. (Багровея.) Я прошу воздержаться от таких высказываний, иначе я удалю вас из зала.

Зарудный. Это ваше право.

Белецкий. Председатель суда Федор Алексеевич Болдырев осторожно, но твердо стоял на стороне обвинения. За проведение процесса в нужном духе он получил потом чины и награды.

Историк. Прибавьте еще, что он “был известен своей угодливостью, приспособленностью и умением творить пакости с благодушным видом и без разных скандалов.” Так отзывались о нем коллеги-юристы.

Маклаков. (Сикорскому.) У меня вопрос. Вы заявили, что у евреев есть особый способ убийства христианских детей. Не можете ли вы указать ученые сочинения, где описан такой способ? Или все сказанное - просто ваше мнение?

Сикорский. (После паузы.) Таких сочинений нет... Но я читал об этом в подлинных судебных делах.

Маклаков. В каких именно?

Сикорский. Названия этих дел я не помню.

Маклаков. Еще вопрос. Вы ссылаетесь на слова известного адвоката Кремье. Не можете ли вы указать, откуда они?

Сикорский. Это напечатано в книге под названием "Дамасские ритуальные убийства".

Замысловский. Господин защитник, вам не дано право экзаменовать эксперта!

Маклаков. Кремье - это французский министр, который специально ездил в Дамаск, чтобы добиваться свободы для несправедливо осужденных евреев. Я заявляю, что Кремье таких слов говорить не мог, а что он сказал действительно - могу сообщить суду. Так где вы взяли эти слова? В оригинале у Кремье?

Сикорский. Нет, в переводе, изданном господином Замысловским.

Маклаков. Ах, господином Замысловским? Я не имею больше вопросов.

Сикорский, еле переставляя ноги, идет к выходу.

Маклаков. Я обращаю внимание суда, что господин Сикорский цитаты приводил неточные, подлинных судебных дел не помнит, ни одной ученой книги о ритуальных убийствах назвать не мог.

Прокурор. Защита ошибается. Профессор назвал книгу монаха Неофита.

Зарудный. Да, здесь действительно упомянули это сочинение - тощую брошюрку, переведенную с молдавского языка. Но кто этот Неофит? Существовал ли он вообще? Он сообщает, что четыре раза в год на пищу евреев из воздуха падают капли крови, и всякий, кто эту пищу съедает, умирает, что один вечер в году все иудеи сходят с ума и так далее. Что это? Юношеский бред или старческое слабоумие? И вот на такое-то сочинение здесь ссылались, его использовали для обвинения. Такое в истории суда встречается не часто!

Замысловский. А я прошу отметить, что защита грубо прерывала эксперта и всячески пыталась его запутать. Почтенный профессор, как всем известно, крупный авторитет в своей области, он не раз оказывал ценную помощь в различных судебных процессах. Превозмогая болезнь, совершенно бескорыстно пришел он сюда. И никакие ухищрения защитников не помешали ему выполнить свой долг.

Зарудный. Мы помним ценную помощь господина Сикорского в судебных процессах. В так называемом деле о сектантах по его экспертизе абсолютно здоровый человек был посажен в сумасшедший дом и просидел там пятнадцать лет, пока, наконец, не догадались исправить это маленькое недоразумение. Господин Сикорский выступил экспертом и по Дубоссарскому делу, из-за которого возник кровавый Кишиневский погром с сотнями убитых и раненых. Но на этот раз мы, защитники, приложим все усилия, чтобы дело Бейлиса не превратилось в повод для погрома...

Председатель. Господин Зарудный, я лишаю вас слова!

Зарудный. И никакой Сикорский...

Председатель. Я удалю вас из зала!

Зарудный садится. Встает Маклаков. Он очень спокоен, почти ласков.

Маклаков. В отличие от моего коллеги, упрекать профессора, возложить на него хоть один укор я не могу. Он человек больной, дряхлый, плохо понимает, о чем говорит, и отвечать связно на какие-либо вопросы вряд ли в состоянии. Но мы посылаем упреки тем, кто пригласил такого эксперта.

Председатель. Вызывается эксперт академик Бехтерев.

Замысловский. (Вполголоса, Прокурору.) Сейчас он нашего Сикорского уничтожит.

Прокурор. Его уже уничтожила защита.

Замысловский. Оскар Юрьевич, где вы взяли это чучело? Неужели за те деньги, что мы ему заплатили, нельзя было подобрать более подходящего эксперта?

Прокурор. При чем тут я, Георгий Георгиевич? Процесс готовил здешний прокурор Чаплинский, а я такой же варяг из Петербурга, как и вы.

У Историка.

Историк. Какие деньги имел в виду Замысловский? Он ведь заявил, что Сикорский выступает в суде бескорыстно.

Белецкий. Это не совсем так... Я бы не хотел касаться денежной стороны процесса.

Историк. Хорошо, оставим пока это. Как была принята экспертиза Сикорского?

Белецкий. Общественное мнение о ней было весьма неблагоприятно. Международный съезд врачей в Вене принял даже против нее специальную резолюцию. Короленко назвал ее "собранием изуверских рассказов". Мы, правда, оштрафовали газеты, которые неодобрительно отозвались об экспертизе, но вреда обвинению она принесла немало.

Председатель. Вызывается свидетельница Евдокия Наконечная.

На свидетельское место выходит девочка. Она настороженно оглядывается по сторонам. Увидев Бейлиса, единственного знакомого ей человека, радостно улыбается ему. Подсудимый отвечает ей улыбкой.

Прокурор. Скажите, свидетельница, вы часто гуляли с Андрюшей?

Дуня. Часто. Он говорил, что отчим его бьет, и боялся бывать дома.

Прокурор. Сколько вам теперь лет?

Дуня. Четырнадцать.

Прокурор. А сколько было, когда вы с ним последний раз гуляли?

Дуня. Двенадцать.

Прокурор. Но вы это время хорошо помните?

Дуня. Хорошо.

Прокурор. Расскажите, как было дело.

Дуня. Мы с ребятами катались на мяле...

Прокурор. Вы можете объяснить, что такое мяло?

Дуня. Это крутится такое большое бревно, как карусель... Рабочие мнут там глину. На нем очень весело кататься.

Прокурор. Ну хорошо. Что было дальше?

Дуня. Потом мы пошли домой.

Прокурор. Бейлис вас прогнал, и вы пошли.

Дуня. Не, мы ушли сами.

Прокурор. А когда-нибудь были случаи, чтобы Бейлис вас прогонял?

Дуня. Нет, никогда. Но рабочие иногда кричали, чтобы мы не баловались.

Прокурор. А ты знаешь Бейлиса?

Дуня. Конечно. Вот он сидит. (Снова улыбается подсудимому.)

Прокурор. Вы, значит, ушли, а Андрюша остался на мяле.

Дуня. Нет, он ушел вместе с нами.

Маклаков. Господин председатель, я прошу занести в протокол, что обвинители все время подсказывают ответы свидетелям.

Председатель. Господин прокурор не имел намерения подсказывать, он только спросил.

Прокурор. Скажите, куда пошел Андрей? Это очень важно.

Дуня. Еще когда мы шли гулять, он оставил у Жени Чеберяка пальто и тетради. Вот он и вернулся к Жене, чтобы это взять...

Прокурор. Вы это точно помните?

Дуня. Да, хорошо помню.

Замысловский. А вы не видели на заводе двух евреев, одетых в черное?

Дуня. Не видела.

Замысловский. А кто еще из детей гулял с вами?

Дуня. Женя Чеберяк, Коля Заруцкий... Много ребят...

Замысловский. И никто из них вам не рассказывал, что Бейлис схватил Андрюшу и поволок его к печке?

Дуня. Нет. Если бы кто схватил Андрюшу, об этом в тот же день вся Лукьяновка бы знала.

Замысловский. У меня больше нет вопросов, но есть заявление. Девочка слишком хорошо для своего возраста помнит, что было два с половиной года назад. Нет сомнения, что этим показаниям она научена своими родителями, которых, я уверен, подкупили.

Дуня. Я и в самом деле все помню. На Андрюше были еще такие ботинки с длинными шнурками... Потом их Женя Чеберяк носил.

Маклаков. Я прошу господ присяжных запомнить показание девочки, что свои тетради Андрей оставил в доме Чеберяков. Вы знаете, что эти тетрадки были найдены при теле убитого в пещере. Показание про ботинки также заслуживает внимания. Дуня, у меня к вам вопрос. Вы жили в одном доме с Чеберяками?

Дуня. Да.

Маклаков. В этом дворе были какие-нибудь собаки?

Дуня. Были две. И третья приходила в гости.

Маклаков. И что с ними стало?

Дуня. Двух нашли в овраге мертвых, а Белка пропала.

Маклаков. Белка - это одна из собак?

Дуня. Да. Это случилось вскоре после смерти Андрюши.

Маклаков. Вы не знаете, кто и почему их убил?

Дуня. Не знаю... Белка вроде раскопала во дворе какие-то кровавые тряпки.

Замысловский. (Оживившись.) А не говорили ли, что эти собаки убиты евреями?

Дуня. Не слышала. Говорили. что это сделал Мифле. Он, кажется, был тогда еще зрячий.

Замысловский. Кто такой Мифле?

Дуня. Сосед Чеберяков.

Председатель. Вы можете идти. Вызывается свидетель Голубев.

На свидетельское место поднимается Голубев. Это молодой человек фанатичного вида в черной рубашке со значком, изображающим двуглавого орла.

Прокурор. Скажите, свидетель, чем вы занимаетесь?

Голубев. Я студент. Сын профессора духовной семинарии Голубева, известного в Киеве.

Прокурор. Значит, вы из интеллигентной семьи, человек мыслящий. И как местный житель знаете жизнь родного города. Расскажите, что вам известно об этом деле.

Голубев. Я глубоко убежден, что убийство - дело рук Менделя Бейлиса.

Прокурор. Может быть, вы против него настроены? Вы с ним были раньше знакомы?

Голубев. Нет, я первый раз увидел его здесь, на суде.

Прокурор. Что же привело вас к убеждению в его виновности?

Голубев. Узнав об убийстве и услышав, что следствие ведется медленно и направлено не в нужную сторону, я со своими товарищами решил сам заняться расследованием. Мы внимательно осмотрели местность, опросили свидетелей...

Прокурор. Вам платил кто-нибудь за ваши хлопоты, связанные с расследованием?

Голубев. Нет. Я видел в содействии истине долг русского гражданина. Все заклинали меня опасаться и не идти к следователю с показаниями, но я все же решился.

Прокурор. Почему вам советовали быть осторожным?

Голубев. Масоны мстят. Все свидетели по этому делу по неизвестным причинам умерли.

Зарудный. То есть как все?

Голубев. Не все, но самые серьезные.

Зарудный. Какие, назовите.

Голубев. Вот, дети Чеберяк, ее собаки, городской прокурор, городовой, который первым увидел труп...

Зарудный. Когда вас первый раз допросили у следователя?

Голубев. В мае позапрошлого года.

Зарудный. Я прошу суд удостоверить, что к тому времени никто из названных лиц еще не умер, а все прокуроры Киева, слава богу, и поныне здоровы. Правда, собаки Веры Чеберяк, действительно, подохли при странных обстоятельствах, но они, насколько я знаю, в качестве свидетелей в суд не вызывались.

Прокурор. Господин председатель, я протестую! Защита грубо прервала мой допрос!

Председатель. Господин Зарудный, я вынужден сделать вам замечание.

Зарудный. Я подчиняюсь.

Прокурор. Свидетель, расскажите, что вам удалось выяснить.

Голубев. Бейлис - приверженец особо кровожадной еврейской секты. В последний раз Ющинского видели, когда он играл с другими детьми на кирпичном заводе. Бейлис, который работал там приказчиком, стал прогонять детей. Дети убежали, а Ющинского Бейлис схватил и поволок. Больше мальчика живым никто не видел.

Прокурор. (Довольный.) Больше вопросов пока не имею.

Маклаков. Свидетель, что вы можете сказать в качестве очевидца?

Голубев. Очевидца чего?

Маклаков. Всего. Что вы видели сами? Вы видели, как Бейлис тащил Ющинского?

Голубев. Нет.

Маклаков. Откуда же вам это известно?

Голубев. (Не столь уверенно, как прежде.) Мне это сказала Вера Чеберяк.

Маклаков. Она видела это сама?

Голубев. Нет, ей рассказал ее сын Женя.

Маклаков. А вы, когда вели это ваше “расследование”, разговаривали с Женей?

Голубев. Да. Но он отказался что-либо рассказать. Я давал ему деньги, конфеты...

Маклаков. Значит, во время расследования вы раздавали деньги и конфеты?

Голубев. Я хотел заручиться доверием.

Маклаков. Прекрасно. Ну, а что же вы видели и слышали сами? Труп? Вещи убитого? Чьи-либо подозрительные действия и разговоры?

Голубев. Нет, сам я ничего не видел. Я же сказал, что занялся расследованием уже гораздо позднее.

Маклаков. Вам показалось, что официальное следствие было направлено не в “нужную сторону”. Так, кажется, вы сказали?

Голубев. Да.

Маклаков. Значит, еще не начав расследования, вы уже знали, какая сторона “нужная”?

Голубев. Я имел свою гипотезу.

Зарудный. Скажите, свидетель, вы, кажется, являетесь членом общества “Двуглавый Орел”? И даже одним из его руководителей?

Голубев. Как многие истинно русские патриоты, я состою в этом обществе.

Зарудный. И, как я понимаю, расследование проводилось не столько лично вами, сколько обществом?

Голубев. Да, “Двуглавый Орел” принял большое участие в этом деле. Мы решили пригласить из Петербурга лучших юристов, чтобы преступник не ушел от справедливого наказания.

Зарудный. Значит, господин Замысловский приглашен вашим обществом?

Голубев. Да.

Замысловский. Господин председатель, я протестую. Эти вопросы не относятся к обстоятельствам дела.

Председатель. Господин защитник, держитесь ближе к процессу.

Зарудный. Скажите, “Двуглавый Орел” - это киевское отделение “Союза русского народа”?

Голубев. Да.

Зарудный. Или, может быть, Союза Михаила Архангела?

Голубев. Цели этих союзов практически одинаковы.

Зарудный. А организация еврейских погромов не входит ли в эти цели?

Голубев. Цели Союза, как сказано в Уставе - “развитие национального русского самосознания и прочное объединение русских людей на пользу дорогого отечества - России единой и неделимой.” О евреях же в этом документе вообще не говорится ни слова.

Зарудный. Однако в вашем Уставе записано, что еврей, даже крещеный, ни под каким видом не может быть принят в Союз.

Голубев. Это естественно. У нас Союз русского народа, а не еврейского. Но это еще не есть антисемитизм.

Зарудный. Газета “Русское знамя” не орган ли союзников?

Голубев. Да, это наша газета.

Зарудный. Вот что в ней напечатано: “Жиды - самая жестокая народность, до сих пор сохранившая людоедские наклонности... Вспышка над жидами произойдет в тот момент, когда начнутся революционные дни, и, в особенности, когда власть сильно ослабнет. Этот момент, когда народ будет распоряжаться на улицах, станет роковым для жидов - их будут убивать поголовно.” И вот такие откровения почти в каждом номере.

Голубев. Это мнение газеты или даже отдельного журналиста, а не руководителей Союза.

Зарудный. А господин Марков, член Государственной думы,- один из ваших руководителей?

Голубев. Да. Господин Марков, господин Замысловский, господин Балашов и другие.

Зарудный. Вот что пишет Марков: “С евреями России надо кончить... Евреев надо загнать в черту оседлости, а когда это будет выполнено, надо приступить к изгнанию евреев вовсе из России.”

Голубев. Возможно, он выразил лишь свое личное мнение.

Зарудный. А вот что говорит член Государственной думы господин Шульгин: “Наши принципы таковы: русский народ является народом-хозяином; евреям строжайше воспрещается занятие в империи каких-либо должностей”. И член Государственной думы господин Балашов: “Полное устранение евреев из школ, суда и печати.”

Прокурор. Господин председатель, я изумлен. Кажется, мы судим Бейлиса, а не Союз русского народа. Почему вы не остановите неуместные вопросы защитника?

Председатель. Господин защитник, держитесь ближе к процессу.

Зарудный. Ваше превосходительство, я держусь самой сути процесса. “Двуглавый Орел”, в который входят влиятельнейшие люди Киева, запутал дознание, добился смещения неугодных ему следователей, занимался подкупом свидетелей, распространял слухи и разжигал ненависть, а мне говорят, что отклоняюсь от темы.

Председатель. Мы не можем затягивать процесс до бесконечности.

Зарудный. Господин председатель, помните, два дня мы слушали, как прокурор расследовал, держал ли Бейлис корову. И когда наш высокоталантливый обвинитель выяснил, что да, держал, то заявил торжественно, что это серьезная улика. Когда все же оказалось, что корова была продана за полгода до убийства, господин прокурор заявил, что это тоже улика. И никто не останавливал расследования дела о корове, не говорил, что оно затягивает процесс!

Председатель. Господин защитник, уважайте суд!

Зарудный. Я как раз говорю об уважении к суду. Прокурор бесконечно долго выяснял, когда приезжал на кирпичный завод некто Шнеерсон, к делу никакого отношения не имеющий. Наконец он установил великий факт - Шнеерсон приехал 12 марта - и объявил это уликой. Но происходит осечка: оказывается, Шнеерсон 12 марта не приехал, а уехал из Киева. Тогда это тоже объявляется уликой. Против Шнеерсона? Нет, против Бейлиса. И это вы называете уважением к суду? А вызов в свидетели этого попа...

Прокурор. (Лицо его дергается, руки трясутся.) Господин председатель! Это недопустимо! Я требую удаления защитника! Я... (Пьет воду.) Это насмешка над православием!.. Я... (Пьет воду.)

В Петропавловской крепости.

Историк. Вы что-то хотите сказать?

Белецкий. Виппер был вторым по значению прокурором в Петербургской судебной палате и казался нам лицом, вполне подходящим для процесса.

Историк. Вы разочаровались в нем?

Белецкий. Видите ли, Оскар Юрьевич - лютеранин, и его борьба в защиту православия на суде вызывала лишь ироническое отношение публики. К тому же, ему оказалось не по силам тягаться с такими защитниками. Знаете, что сообщал мне чиновник по особым поручениям, которого я послал секретно следить за ходом дела? (Зачитывает бумагу.) “Прокурор сильно нервничает, каждую минуту пьет воду и меняет позы в кресле. Защита довела его до состояния почти полной невменяемости уже на четвертый день процесса.”

Историк. Вы что-нибудь предприняли?

Белецкий. Попросили председателя суда помогать ему по мере возможности.

В зале суда.

Председатель. Господин защитник, я делаю вам предупреждение. Вы не должны упоминать личности господина прокурора.

Зарудный. Я упоминаю нашего одаренного обвинителя только в самом положительном смысле.

Председатель. Кроме того, вы не должны выяснять у свидетеля политические взгляды господина Замысловского или других деятелей Союза русского народа. Спрашивайте его по делу.

Зарудный. Его трудно спрашивать по делу, потому что он сам признал, что не был свидетелем никаких действий и ничего не видел. Но я подчиняюсь. Свидетель, вы сказали, что не отвечаете за взгляды Маркова и других. Но вот у меня в руках брошюра. Позвольте зачитать из нее несколько слов: “В настоящее время жидовство состоит из множества сект, отличающихся злобным фанатизмом и хищничеством, соединенным с употреблением христианской крови.” Вы знаете, чьи это слова?

Голубев. Не помню.

Зарудный. Они написаны вами, в вашей брошюре “Отрок-мученик”, изданной два года назад, вскоре после убийства Ющинского.

Председатель. Взгляды господина Голубева к делу отношения не имеют.

Зарудный. Я не выясняю взглядов господина студента, я допрашиваю его как свидетеля. И у меня вопрос: на основании каких доказанных фактов он сделал вывод об употреблении евреями крови?

Голубев. Сам я таких фактов не исследовал, но узнал об этом из брошюры господина Лютостанского.

Зарудный. Значит, вы узнали их из брошюры Лютостанского, а кто-то узнает их из вашей брошюры. Так создаются “факты”.

Маклаков. Свидетель, а вы знаете, что господин Лютостанский написал потом другую книгу, в которой отказался от этой первой?

Голубев. Нет, не знаю.

Маклаков. А откуда у вас сведения о многочисленных еврейских сектах?

Голубев. Нам говорили в школе, на уроках географии.

Маклаков. Простите, может, я ослышался? На уроках чего?

Голубев. Географии.

Маклаков. Понятно. А вам известно, что ваш единомышленник господин Замысловский здесь, на этом суде заявил, что у евреев отсутствуют секты и что это доказано?

Голубев. Нет, неизвестно.

Прокурор. (Нервно.) Перестаньте же донимать свидетеля посторонними вопросами!

Маклаков. Господин председатель, я вынужден обратить ваше внимание, что обвинение смеет мне указывать, как вести допрос.

Председатель. Господин прокурор, если у вас есть претензии к защите, вы должны заявить их мне.

Маклаков. Свидетель, вы указали, что достоверно знаете, будто бы Мендель схватил Андрюшу, когда дети играли на заводе, и больше мальчика никто живым не видел.

Голубев. Да, это так.

Маклаков. Но в своей брошюре вы пишете следующее: “12 марта около шести утра близ церкви св. Феодора к Андрюше подошли два жида, куда-то увели мальчика, и больше никто его не видел.” Так кто же утащил Андрея - Бейлис на заводе или “два жида” у церкви св. Феодора?

Голубев. (Растерянно.) Когда я писал брошюру, у меня еще не было фактов...

Маклаков. И тем не менее, вы уже изобрели евреев и пролитую ими христианскую кровь.

Прокурор. Господин председатель, защитник издевается над свидетелем!

Маклаков. Напротив, я верю в полную искренность юноши Голубева. Когда он подрастет и дойдет до конца своего образования, он переживет неприятные минуты, вспоминая этот процесс.

Зарудный. Свидетель, на похоронах Ющинского ваш товарищ по обществу “Двуглавый Орел” Павлович разбрасывал листовки с призывом к погрому. Вы знаете об этом?

Голубев. Меня не было на похоронах.

Зарудный. У Павловича была ранее судимость?

Голубев. Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Зарудный. Я хочу привлечь внимание суда к тому факту, что уже на похоронах Ющинского, когда еще не были известны результаты следствия, разбрасывались листовки, в которых евреи назывались убийцами Ющинского. Поэтому возникает вопрос, откуда Павлович мог узнать о характере ранений, обстоятельствах убийства и прочем. В интересах выяснения истины я прошу вызвать Павловича в суд в качестве свидетеля.

Председатель. Суд отклоняет ваше ходатайство. Придерживайтесь сугубо фактической стороны дела.

Зарудный. Свидетель, вы слышите, суд все время призывает нас держаться фактической стороны. Вот мы и спрашиваем вас: очевидцем каких фактов, я повторяю - фактов, связанных с убийством, вы были?

Голубев молчит.

Защита больше вопросов не имеет.

В Петропавловской крепости.

Историк. Степан Петрович, скажите, опасность погрома, на которую косвенно указал Зарудный, действительно была реальной?

Белецкий. Не знаю, как вам и сказать...

Историк. Только откровенно. Это в ваших интересах.

Белецкий. Да, конечно... Однако... Вот вы сейчас следите за ходом процесса... Что, по-вашему, будет, если Бейлиса осудят?

Историк. Его сошлют на каторгу.

Белецкий. Да, конечно. Но, кроме того, в Киеве, а то и по всей России, пройдут погромы. Прольется кровь тысяч людей. И защитники знают, что они борются в суде не только за обвиняемого, но и за жизнь еще тысяч людей.

Историк. Вы отвечаете за свои слова?

Белецкий. Конечно. Мне ли не знать это?

Историк. Вы можете объяснить, как вообще возникло это дело?

Белецкий. Отношение правительства и монарха к евреям было резко отрицательное. Между тем, большинство депутатов в Думе требовало предоставления евреям гражданских прав, как это давно сделано во всей Европе. Вот процесс и был поставлен для того, чтобы не дать им прав, возбудить к ним ненависть, возбудить погромы и подтолкнуть к эмиграции.

Историк. Мысль, что убийство ритуальное, вытекало из обстоятельств дела?

Белецкий. Нет. Она была проведена извне, союзниками, боевую дружину которых возглавлял Голубев.

Историк. Какова была цель таких дружин?

Белецкий. Официально - поддержание порядка на собраниях и митингах, фактически - сведение счетов с противниками, а также устройство погромов. В дружины проникло много уголовников. У меня было с ними немало неприятностей.

Историк. От них и исходила опасность погрома?

Белецкий. Погромы создают две силы: во-первых, черносотенные организации и во-вторых, правительственный антисемитизм. Первый фактор сам по себе мне представляется не страшным, значение второго очень грозно.

Историк. Значит, процесс над Бейлисом должен завершиться погромом?

Белецкий. И притом грандиозным. Голубев вел сильную агитацию. Погром висел в воздухе.

Историк. У вас есть доказательства?

Белецкий. Вы полагаете, на своей должности я был плохо информирован? (Берет в руки документ.) Вот рапорт начальника охранного отделения подполковника Самохвалова из Киева: “С трудом уговорили Голубева подождать. Бить жидов отложили до осени.”

Историк. Однако стиль у вашего подполковника...

Белецкий. Увы. И полиция, даже офицерский состав, бывает заражена предрассудками.

Историк. Почему вам было не уволить этих людей?

Белецкий. Очень странный вопрос.

Историк. И все-таки объясните.

Белецкий. Что тут объяснять? Знаете ли вы, что барон Левендаль, начальник Кишиневского охранного отделения, сам составил и приказал разбросать воззвания к еврейскому погрому в Кишиневе, одному из самых страшных в российской истории? Погром длился четыре дня! Сорок девять убитых, сотни раненых, искалеченных, изнасилованных, более четырех тысяч разграбленных домов...

Историк. Может, у властей не достало сил прекратить разбой?

Белецкий. Не смешите меня. Когда был, наконец, получен категорический приказ, бойню остановили за два часа. Теперь знаменитый погром в Белостоке, в котором участвовали и полиция, и войска. Людей убивали на глазах у конных драгун, а что потом ответил на суде их полковник? “Драгуны не могли оставить лошадей.” Результат: восемьдесят четыре зверски убитых, сотни изувеченных, тысячи ограбленных. Погром затих сам собой, как только войска и полиция были выведены из города. Заметьте, не введены, а выведены!

Историк. Но ведь...

Белецкий. Нет уж, позвольте, дайте мне договорить. Симферопольский погром. Два дня под звуки “Боже, царя храни” убивали людей, и, наконец, городской полицмейстер вежливо просит убийц разойтись. И знаете, почему? “Музыка устала”! Вы понимаете? Оркестр устал играть гимн, и потому пора остановиться. Да что Симферополь! Погромные прокламации печатались в типографии полиции самого Санкт-Петербурга! Я уволил за это своего помощника, но нельзя же уволить всю полицию!

Историк. Успокойтесь, генерал.

Белецкий. Но неверно было бы все валить на нас. Была еще толпа. Возбужденная, пьяная, темная, жадная толпа, уверенная в безнаказанности.

Историк. Разве за погромы не судили?

Белецкий. Судили? (Смеется.) За десять лет, до февраля семнадцатого, была осуждено всего 476 погромщиков!

Историк. Все-таки хоть сколько-то.

Белецкий. Да, но все они - до единого - были помилованы царем! Но я лично, как вы знаете, всегда был против погромов. Не допускал я его и в Киеве.

Историк. Объясните, почему. Только помните: у меня есть все документы.

Белецкий. (После некоторого колебания.) Мы не дали Голубеву сделать погром потому, что летом ожидался приезд в Киев государя императора, и побоище было бы неуместно.

Историк. Поэтому полиция и договорилась с союзниками “бить жидов отложить до осени”?

Белецкий. Точно так. Но я прошу верить, что лично во мне произошел перелом. Я понял многое из того, что было.

Историк. Степан Петрович, вы меня этим просто обезоруживаете.

Белецкий. И я еще раз хочу заверить, что мы все-таки были сдерживающей силой. Как только после революции полиция перестала контролировать обстановку, темные массы ринулись на евреев.

Историк. Я знаю. У меня точные цифры. За три года гражданской войны - 1525 погромов, девять тысяч убитых, миллион пострадавших. Вернемся, однако, к процессу.

В зале суда.

Председатель. Начинаем допрос экспертов по богословским вопросам. Патер Пранайтис и академик Коковцов, прошу вас.

Эксперты занимают свои места.

Господа, поскольку предполагается, что убийство Ющинского совершено с ритуальной целью, вы как специалисты должны дать нам заключение о том, не содержатся ли в еврейских религиозных книгах указания, побуждающие евреев совершать жестокости по отношению к христианам, добывать христианскую кровь и употреблять ее в пищу. Если вы ответите на эти вопросы утвердительно, то укажите, каким именно способом религиозные книги предписывают источать кровь. Это поможет суду прояснить мотивы и характер убийства. Господин Пранайтис, прошу вас.

Пранайтис, католический ксендз, одетый в черное, выходит к месту дачи показаний. Лицо его сурово, тон решителен.

Пранайтис. Еврейские священные книги прямо рекомендуют избиение, умерщвление и пролитие крови всех неевреев. Они же описывают способ добывания крови. Для этого человеческое тело только колют, но ни в коем случае не режут, причем делают тринадцать уколов. Эту кровь Талмуд разрешает употреблять в сваренном виде, а также для колдовства. В Библии описывается принесение в жертву животных, потом вместо животных стали приносить в жертву христиан. Особенно ценится кровь младенцев. Начиная с одиннадцатого века и по наше время было больше двухсот случаев осуждения евреев за убийство христиан с религиозной целью. Я утверждаю, что тринадцать уколов в висок Андрея Ющинского и все другие признаки прямо указывают на религиозный характер убийства.

Зарудный. Господин эксперт, прежде чем вы продолжите свой интересный рассказ, я бы хотел спросить, есть ли у вас хоть один ученый труд по богословию и, в частности, по еврейской религии?

Замысловский. Кто дал вам право выпытывать такие вещи? Они не имеют отношения к делу.

Зарудный. Почему? Вы же выясняли у нашего эксперта Павлова, профессор ли он и есть ли у него труды.

Прокурор. А я вам говорю - вы не смеете задавать такие вопросы!

Зарудный. Господин прокурор, не вам указывать, какие вопросы следует мне задавать. Я исполняю обязанности защитника, я отвечаю за честь и свободу невинного человека.

Прокурор. Но вы не имеете права оскорблять эксперта.

Маклаков. Господин председатель, запретите ему с нами разговаривать. Это недопустимо!

Председатель. Это предоставьте мне знать, что недопустимо и что недопустимо.

Маклаков. Я думаю...

Председатель. Господин присяжный поверенный, то, что вы думаете, оставьте при себе.

Зарудный. Я прошу занести в протокол ваши слова.

Замысловский. Это неслыханно! Защитники угрожают председателю суда! Я требую удалить их из зала!

Маклаков. Господин Замысловский, не бросайтесь эффектными фразами. Здесь суд, а не Государственная дума.

Председатель. Господин Маклаков, я призываю вас к порядку! От таких выражений опять получится возбуждение обеих сторон, что только вредит делу!

Маклаков. Тогда я прошу призвать к порядку всех.

Председатель. Такое отношение к процессу непозволительно! Вашему подзащитному предъявляется очень серьезное обвинение, а вы все время делаете из суда комический театр! Я еще раз предупреждаю, что если...

Зарудный. Надеюсь, вы обращаетесь не только к защитникам.

Председатель. (Теряя самообладание.) Да, я обращаюсь к обеим сторонам! Соблюдайте порядок! Так невозможно вести процесс! Я не позволю превращать его в балаган! (Пьет воду.) Объявляю перерыв.

Конец первого действия

Действие второе

Председатель. Продолжаем допрос эксперта по богословию господина Пранайтиса.

Прокурор. Скажите, вы преподаете в семинарии еврейский язык?

Пранайтис. Нет, я занимаюсь делами католической церкви в Ташкенте.

Прокурор.